Александр Лапин: «Каждый сам решает, кем ему быть – овощем или творцом»
Издательство «Вече» выпустило в свет четырехтомный эпос Александра Лапина «Руссиада» (16+), в который вошли самые значимые произведения, созданные писателем на протяжении последних 15 лет. Сага «Русский крест», романы «Святые грешники», «Крымский мост» и «Копье Пересвета», а также сборник «Книга живых» составили цикл, охватывающий события с 70-х годов прошлого века и до наших дней. «Литературная газета» встретилась с писателем, чтобы поговорить о перекличке времен, свидетелями которой мы все являемся.
– Александр Алексеевич, cегодня мы живем в гуще исторических событий. Поспевает ли за ними литература?
– Говорить о литературе в целом мне кажется неправильным. Рассматривать можно только творчество и позицию конкретного писателя. С моей точки зрения, времени на раскачку у нас нет. Жизнь разворачивается столь стремительно, что нужно успеть зафиксировать ее во всем многообразии и противоречии, хотя бы для того, чтобы потомки понимали, как мы жили, что думали, о чем мечтали, чего страшились, во что верили. И делать это надо быстро, пока последующие события не наложили свой отпечаток на нашу память и сегодняшнее мироощущение. Давайте будем честны: история, как правило, интерпретируется в контексте современных реалий. При Романовых ее рассматривали под одном углом, при большевиках – под другим, в 90-е – под третьим и так далее. Нам, можно сказать, повезло: сегодня появилась возможность восстановить историческую преемственность.
– Эту задачу вы перед собой и ставили, когда почти 15 лет назад взялись за «Утерянный рай», первый роман будущего «Русского креста»?
– Мне хотелось рассказать правду о нашем поколении и времени. Все шло от личного ощущения: у нас были удивительно счастливые детство и юность, а значит, стоило написать о том, как мы замечательно жили, как дружили, влюблялись, мечтали. История складывалась типичная – многие читатели говорили, что это и о них тоже. Так получилось, что наше поколение всегда находилось на острие исторических событий – и в перестройку, и в 90-е, которые многими воспринимаются как безвременье. Мол, все только пили, воровали и разбойничали. Но это же не так – мы не просто существовали, но боролись за выживание и строили новую жизнь, в том числе и бизнес, еще не понимая, что должно получиться в результате. И сами менялись, понимая, что прежними никогда уже не будем.
– Когда вы завершили эпопею «Русский крест», мы с вами говорили о феномене романа-реки. «Руссиада» как целостное явление в это определение не вписывается. Что же в таком случае перед нами?
– Когда я только приступил к «Русскому кресту», стилистику его для себя определял как новый реализм. Повествование превращалось в полноводный поток, строго соблюдая сюжетную последовательность. Но чем шире открывалась передо мной эта панорама, тем сильнее становилась уверенность, что в таком ключе выдержать дальше, после завершения этой поколенческой саги, будет невозможно. Изменилось время, а главное – люди. Сегодня читателей в режиме повествовательного потока уже не удержишь. Романы, вышедшие после завершения «Русского креста», строились иначе – как отдельные истории, связанные общими персонажами, которые можно было читать в любом порядке, даже не зная предыстории героев. «Руссиада» не замысливалась мною изначально, она складывалась по мере выхода отдельных книг. Можно сказать, это эпос, выстроенный в той внутренней логике, которой я следовал как автор. И сейчас она издана целиком для тех, кто хочет полностью понять мой замысел.
– Завершив «Крымский мост», вы признались, что на этом поставите точку. Что подвигло на создание его логического продолжения – романа «Копье Пересвета»?
– «Крымский мост» мне тогда казался правильным финалом большой работы. Но интуитивно я чувствовал, что впереди нас ожидают грандиозные события. Когда началась СВО, понял, что не написать следующую книгу не могу. Спецоперация стала тем самым камешком, попавшим под колесницу Истории и заставившим ее сменить привычное направление движения. Она переформатировала сознание миллионов людей, и надо было рассказать, как оно изменилось. Герой «Крымского моста» Олег Миров – собирательный образ предпринимателя, на котором во многом и держится наша экономика. Он вел успешный бизнес с иностранными партнерами, они ушли из России, и ему нужно было как-то спасать не только собственное дело, но и сотни своих сотрудников, за судьбы которых взял на себя ответственность. Потому он и появился на страницах «Копья Пересвета», сменив не только фамилию…
– В обществе давно сложился стереотип: бизнесмен думает только о своей выгоде. В ваших книгах предпринимательство имеет и другое лицо. Надеетесь сломать существующий образ?
– По крайней мере я сделал для этого все, что было в моих силах. Я пришел в бизнес в 90-х, когда нужно было спасать от краха родную газету «Комсомолку», в которой проработал много лет. Стереотип, о котором вы говорите, как раз в те времена и сложился: оборотистые дельцы разворовали государственную собственность и нажили на ней миллионы. Сегодня картина иная. Крупный бизнес несет социальную нагрузку наравне с государством. Те, кто сейчас работает в малом и среднем бизнесе, становом хребте нашей экономики, никакого отношения к вакханалии 90-х не имеют. Но главное, в предпринимательстве, как и в любом другом деле, сильный человек выстоит, сохранит совесть и достоинство, а слабый – слетит с катушек. В бизнесе выживают только те, кто обладает повышенной энергетикой, как говорил Гумилев, люди длинной воли. И я видел свою задача в том, чтобы показать таких людей.
– Вы давно разрабатываете в своих произведениях идею религии творчества. Как к ней пришли?
– Этот путь занял не одно десятилетие. Через кризис среднего возраста проходит практически каждый. Мне было 38 лет, когда я почувствовал, что дошел до точки – дальше двигаться некуда. По счастью, в руки попал роман Генрика Сенкевича «Камо грядеши». И меня, что называется, пробило – понял, что мне есть куда развиваться. Постепенно начал интересоваться духовной литературой: первое, что прочитал, – «Сын человеческий» Александра Меня. Через какое-то время наткнулся на книгу Сатпрема «Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания». А тут как раз 90-е подлетели, и, чтобы выжить, нужно было искать выходы из этой турбулентности. Когда мир рушится, надо хотя бы себя сохранить – начал заниматься йогой. Через какое-то время появилась возможность путешествовать, и я объехал практически все религиозные святыни. Итогом этого странствия стал роман «Святые грешники». Тогда и забрезжила мысль о том, что спасти человечество, упорно двигающееся по пути технического «прогресса» к самоуничтожению, может только религия творчества.
– Человек все, что может, перекладывает на технику, чтобы не напрягаться, а вы про творчество, которое немыслимо без усилий!
– Личный выбор каждого – идти пешком или ехать на электросамокате, куховарить самому или заказывать готовую еду, читать серьезную литературу или смотреть ролики в соцсетях. Теперь вот на ИИ пытаются взвалить мыслительные обязанности, чтобы и думать своей головой не надо было. Никакого варианта сохраниться как вид у нас нет – отовсюду вытесняет техника. Единственный способ – творить. Нейросети это не по зубам, она использует только то, что создано нами. Для большинства творчество ассоциируется с литературой или искусством, но воспитывать детей, растить сады и леса, строить космические корабли, реставрировать старую мебель – разве это не творчество? Каждый сам решает, кем ему быть – овощем или творцом. Только ты отвечаешь за то, чтобы реализовать собственное предназначение на этой планете.
– Работа над собой – тоже творчество. Многие бы и рады этим заняться, но не знают, с чего начать. Что бы вы им сказали?
– Наш мозг так устроен, что, если его не мотивировать, он ничего делать не будет, поскольку оптимальным для него является режим экономии энергии. Поэтому нужно найти цель, ради которой ты готов прилагать немалые усилия для совершенствования себя. Меня всегда подгоняла необходимость выжить. А пока ищешь цель, читай хорошие книги. Это процесс сотворчества, ведь читатель пропускает через себя то, что вложено в произведение автором.
– «Руссиада» выходит к читателям. Думаю, они уже готовы задать вопрос, что дальше.
– К воплощенной в ней теме я точно не вернусь. Все, что мог, я уже сказал.
– Трудно поверить, что у вас на письменном столе не лежат главы нового романа.
– Ваша правда, лежат. Но это уже скорее тренировка для ума, чтобы он мхом не зарос. Меня давно интересует фигура Симеона Бекбулатовича, одна из самых загадочных в нашей истории. Копаюсь в документах, сопоставляю источники, думаю. Пытаюсь вглядеться в давнее прошлое и понять, как оно сказывается на сегодняшнем дне, времена-то ведь перекликаются.
Беседу вела Ксения ВИШНЕВСКАЯ «Литературная газета» № 5 (7019), 4–10 февраля 2026